Исторический обзор лечения огнестрельных ранений мягких тканей до Великой отечественной войны 1941—1945 годов

Лечение огнестрельных ранений мягких тканейПроблеме лечения огнестрельных ранений мягких тканей конечностей и туловища хирурги всех времен уделяли большое внимание, поскольку во всех войнах, которые вело человечество, процент этих ранений был высоким. Так, в русско-японскую войну 1904—1905 гг. легко раненые составляли 66,8% от общего количества раненых. В первую мировую войну 1914—1918 гг., по официальным немецким данным, на долю ранений мягких тканей приходилось 58,2%, а по французской статистике — даже 70,6%. В период боев у озера Хасан в 1938 г. ранения мягких тканей в Советской Армии составляли 60,0% всех лечившихся в армейских госпиталях. Во время войны с белофиннами 1939—1940 гг. на долю легко раненых приходилось: на ДМП — 60,6%, в ДГ — 64,6% и в ППГ — 57,3% всех раненых (П. А. Куприянов). Проблема лечения ран, отражая существовавшие взгляды на этиологию и патогенез огнестрельного ранения, развивалась весьма неравномерно.

В средние века вопрос о лечении ран мягких тканей решался в зависимости от господствовавших в тот или иной период взглядов на природу огнестрельной раны.

Первым автором, писавшим о лечении ран мягких тканей в XV веке (1460), был немецкий хирург Г. Пфольспеунд (Н. Pfolspeund). Не имея определенного взгляда на природу огнестрельных ран, Пфольспеунд рекомендовал лечить их только открытым методом с применением розового масла и всевозможных пластырей, хотя в некоторых случаях допускал и зашивание свежей негноящейся раны. Для сближения краев раны он применял не только нитяный шов, проходивший под дном раны, но и так называемый пластырный шов: тонкие полоски пластыря клеящей поверхностью прикреплялись по краям раны, прошивались ниткой и затем стягивались до соприкосновения краев раны. Пфольспеунд рекомендовал также удалять из раны кусочки пороха и мелкие осколки пули. Ценным в его указаниях являлось требование от хирурга самой щепетильной опрятности и добросовестности при лечении ран.

Итальянские хирурги XV века огнестрельную рану не считали отравленной и в соответствии с этим рекомендовали при лечении ран мягких тканей применять нежные мази из розового и других масел.

Некоторые испанские хирурги XVI века применяли при лечении ран мягких тканей первичный шов. Требование первичного закрытия раны исходило из признания, что причиной всех осложнений ран является плохой воздух, который служит переносчиком «атомов заразы».

Особенно широкое распространение этот взгляд имел в XVII веке среди французских и итальянских хирургов (Беллост (Belloste), Магати (С. Magati)), которые настаивали на первичном шве во всех возможных случаях, а также на редких перевязках и на всяческой защите раны от вредного влияния воздуха и охлаждения. Эти хирурги рассматривали первичный шов уже как профилактику первичного и вторичного нагноения раны.

Таким образом, на протяжении XV, XVI и XVII столетий установившихся взглядов на природу и лечение огнестрельной раны не было. Многие, казалось бы, правильные с современной точки зрения положения выдающихся хирургов того времени не поколебали полностью старых взглядов на огнестрельную рану как на рану отравленную и не повлияли на применявшееся в связи с этим лечение. Однако эти положения впоследствии сыграли свою роль в построении учения, основанного на объективных научных данных в соответствии с развитием биологических и медицинских наук.

Для XVIII столетия характерно одновременное развитие анатомических и хирургических знаний, что резко подвинуло вперед хирургию, прежде всего во Франции, а затем в Англии и в Германии. Однако в отношении ран и их лечения все еще продолжалось лишь кропотливое собирание и систематизация клинических наблюдений. Правильный анализ их дал возможность военно-полевым хирургам определить принципы лечения, получившие блестящее развитие в следующем столетии.

В начале XIX столетия прогресс военно-полевой хирургии, в частности, и в лечении ран мягких тканей связан с именем французского военно-полевого хирурга Д. Ж. Ларрей (D. J. Larrey). В лечение ран Ларрей ввел и пропагандировал редкую смену повязок для предупреждения осложнений и применение нераздражающих и преимущественно водных растворов. В качестве перевязочного материала Ларрей ввел гигроскопические вещества: мох, сухие листья и травы, накладываемые поверх мягкой ткани, лежащей непосредственно на ране. Лечебные средства (вино, камфорный спирт, даже чистая вода) применялись в зависимости от состояния раны. Некоторые раны, как, например, раны груди, Ларрей считал возможным зашивать после освежения краев.

Английские хирурги успех лечения видели в чистоте раны, и если она была достигнута, то рану разрешалось зашивать. В силу этого рекомендовалось удалять из раны пули, осколки, куски одежды и т. п.

Хирург Симон (Simon) пропагандировал в Германии практику первичного иссечения кожных краев входного и выходного отверстия раны мягких тканей с первичным зашиванием последней, а для заращения пулевого канала применял сжатие его до соприкосновения стенок. Раны без пулевого хода подвергались только иссечению краев. Тактика Симона в отношении лечения ран исходила также из концепции о влиянии на рану воздуха. Не имея истинных представлений об этиологии нагноения раны, Симон и его сторонники отказались, однако, вскоре от первичного шва и перешли к открытому лечению ран. К этому времени в связи с новыми успехами медицинских и биологических наук стали меняться взгляды на природу огнестрельной раны и ее осложнений.

Если в первой четверти XIX века Ларрей внес много ценного и рационального в организацию лечения раненых и в само лечение, то в середине того же века исключительное влияние на прогресс военно-полевой хирургии и лечение ранений оказали труды гениального русского хирурга Н. И. Пирогова, которые принесли русской хирургии мировую славу. Прогрессивные взгляды Н. И. Пирогова на природу и лечение огнестрельной раны во многом остались верны и в наше время. Н. И. Пирогов впервые произвел подробное и тщательное исследование баллистических свойств ранящих снарядов и механизма действия их на разные ткани человеческого организма. Он дал полную характеристику огнестрельных ран всех областей тела, в частности, мягких тканей конечностей и туловища. Будучи уверен, что в основе гнойного заражения ран лежит не столько действие окружающего воздуха, сколько предметы, соприкасающиеся с раной, Н. И. Пирогов считал вредным всякое производимое без нужды и неопытными руками исследование огнестрельной раны. На этом основании он выдвинул свое положение о так называемом сберегательном течении, создающем покой для раны, и тщательном уходе за раненым. Что касается хирургической обработки свежей огнестрельной раны путем предохранительных разрезов и иссечения размозженных тканей, которые рекомендовались некоторыми иностранными хирургами его времени, то в этом отношении Н. И. Пирогов был весьма сдержанным. Как тонкий наблюдатель Н. И. Пирогов видел, что хирургическая обработка огнестрельной раны дискредитируется неумелым применением этого метода и приводит к плачевным результатам. «Никто не хочет сообразоваться с обстоятельствами и стригут все под один гребень»; «шаблон — это враг для врачебного мышления и губитель для врачебного искусства», — возражал Н. И. Пирогов сторонникам хирургической обработки ран во что бы то ни стало. Однако при определенных условиях и показаниях (а последние были тщательно им определены) умелое рассечение раны ножом Н. И. Пирогов считал единственным средством, способным предохранить рану от опасных осложнений или ограничить их распространение. Он указал на необходимость рассечения не только кожи и подкожной клетчатки, но также фасции и не только в продольном, но и в поперечном направлении «…делал его (рассечение),— пишет он о себе, — когда была хотя небольшая наклонность к напряжению в окружности раны... Напряжение, очевидно, прекращается скорее от расщепа, чем от паллиативов... Как скоро напряжение уже обнаружено и идет вперед, то нет средства вернее расщепления фасции... В Крыму я делал надрезы фасций гораздо реже, чем на Кавказе; но это не от того, что я потерял к ним окончательно всякое доверие, а от того, что острогнойный отек и пиемия в крымских лазаретах не щадили никаких ран, ни расширенных, ни нерасширенных. Но и при этих неблагоприятных условиях разрез все-таки помогал более других средств, когда был сделан во - время и кстати». По тем же соображениям Н. И. Пирогов отрицал и применение первичного шва огнестрельной раны. «В разорванных ранах с подкожными карманами главное дело избегать всякого напряжения и не соединять краев ни швами, ни пластырями... Я поставил себе правилом никогда в госпиталях не сшивать ни концов разрезанных мышц, ни краев кожной раны и не залепливать ее пластырями. Я стараюсь только сблизить края... положением члена и методическим давлением на всю его окружность». Однако Н. И. Пирогов не отрицал разумного зашивания раны. Он писал: «Неудачи в заживлении ран первичным натяжением не оправдывают, однако же, другой крайности, и нет никакой разумной причины насильно противодействовать соединению краев раны, напихав в нее корпии и разворотив ее края... А где я найду, почему бы то ни было, выгодным соединить края глубокой раны и не достигну этого положением члена или компрессивною повязкою, то там предпочту, конечно, шов липким пластырям и всякому бескровному соединению. Шов и менее вреден, и более надежен, если только избежишь зашивания раны наглухо и насильственного напряжения краев. Иначе же не жди никакого прока от соединения раны». Соответственным образом относился Н. И. Пирогов и к извлечению инородных тел: «...показания к ней (к операции удаления инородного тела) мы не должны основывать на одном присутствии постороннего тела... Вообще самое удобное время для извлечения есть или тотчас после повреждения, или уже во втором периоде; и этому позднему извлечению я отдаю преимущество во многих случаях». Усматривая причину всех зол в заражении огнестрельных ран «миазмами», попадающими с окружающих раненого предметов (в миазмах Н. И. Пирогов видел «не пассивный агрегат химически действующих частиц, подобно яду, а что-то органическое, способное развиваться и возобновляться»), Н. И. Пирогов уделял большое внимание целесообразной организации госпиталей, соблюдению в них порядка и чистоты, уходу за ранеными. Он придавал также большое значение общему состоянию раненых и особенно заботился о достаточном введении в организм раненого жидкостей и о полноценном питании. Н. И. Пирогов первый указал на громадное значение при лечении ран иммобилизации и покоя раненого в широком смысле этого слова. «Мое главное правило — оставлять, сколько можно, рану в покое и не обнажать поврежденные подкожные ткани». И в этом отношении были весьма последовательными его мероприятия при медикаментозном лечении ран: применявшиеся Н. И. Пироговым средства имели «нежное действие». «Главное так перевязывать рану, чтобы перевязка охраняла ее от внешних раздражений и сама не была причиной раздражения». Наконец, необходимо указать, что Н. И. Пирогов уже применял постоянное орошение гноящихся ран дезинфицирующими растворами и в 1870 г. описал методику такого орошения, намного опередив таким образом Карреля (Carrel), «открывшего» этот способ лечения ран в период первой мировой войны.

Н. И. Пирогову лишь по окончании его деятельности в области военно-полевой хирургии удалось ознакомиться с новыми важными достижениями науки — антисептическим и асептическим методом. Это обстоятельство, несомненно, ограничивало его активность в отношении хирургического лечения огнестрельных ран, так как лишало его полной уверенности в безопасности хирургических вмешательств. Об этом, в частности, свидетельствуют следующие его слова, написанные в результате глубокого анализа хирургической работы на полях сражений: «Не нужно ли устранить тотчас же... все посторонние тела из раны (удалить кровяные сгустки, отломки... сделать отверстия для выхода возможного гноя)... Но... чтобы решиться на деятельное и энергичное предохранение, не нужно ли быть сначала уверенным, что наше охранительное средство само не вредно или по крайней мере менее вредно, чем болезнь. Этой-то именно уверенности у нас, к сожалению, нет».

Хотя вопросы, касающиеся лечения огнестрельных ран, нашли наиболее полное описание у Н. И. Пирогова, все же надо признать, что XVIII век и первая половина XIX века также были периодом накопления клинических наблюдений, гипотез и фактов. Идея Беллоста о том, что «воздух — страшный враг ран является переносчиком «атомов заразы», эксперименты Д. Прайнгля (J. Pringle) относительно асептических и антисептических средств и учение Н. И. Пирогова о «миазмах» как о причине нагноения ран и всяких осложнений не могли в силу тогдашнего состояния науки поднять вопрос о лечении ран на уровень современных представлений.

Но предположения Н. И. Пирогова и других исследователей нашли полное подтверждение и завершение в последующих трудах ученых. Патер доказал на основании своих строго научных изысканий, что микроорганизмы, которые являются истинной причиной заражения, убиваются карболовой кислотой. Справедливость требует отметить, что несколько ранее эмпирически к этому же выводу пришел французский аптекарь Лемер (Lemaire), применивший карболовую кислоту при лечении ран в целях предупреждения нагноения, но не сумевший сделать из этого достаточно широких обобщений.

В военно-полевой хирургии того времени система Листера не могла быть принята, ибо она оказалась и слишком громоздкой для применения в полевой обстановке, и мало действенной. О листеровском антисептическом методе Н. И. Пирогов писал следующее: «Полевая хирургия в настоящее время стоит на распутье. С одной стороны, ей предстоит ...ограничить еще более первичные операции и культивировать выжидательно - сберегательный способ лечения с его последствиями — вторичными операциями. С другой стороны, для полевой хирургии открывается обширное поле самой энергической деятельности на перевязочном пункте — первичные операции в небывалых доселе размерах..., промывание ран противогнилостными жидкостями, наложение антисептических повязок, словом, применение на перевязочном пункте антисептического способа в самом строгом значении слова... Мы видим, что требуют туристы школы Листера от применения этого способа лечения к травматическим повреждениям, и они, в конце концов, правы в своей последовательности. Выбирать золотую середину между этими двумя крайними стремлениями невозможно. Нельзя быть наполовину антисептиком... Чтобы достигнуть безупречного результата, надо безупречно и действовать с момента нанесения раны. Нельзя поэтому и соединять выжидательно - сберегательный способ с антисептическим способом лечения Листера. Кто покроет рану только снаружи антисептической повязкой, а в глубине даст развиться ферментам в сгустках крови и в разможженных или ушибленных тканях, тот совершит только половину дела, и притом самую незначительную. Насколько будущие войны и будущие администрации сделают это возможным, покрыто мраком неизвестности. Но стремление науки по этим двум противоположным направлениям неизбежно и неотразимо».

Следуя предсказаниям Н. И. Пирогова, антисептический метод лечения в отношении огнестрельных ран с большим успехом применили в полевых условиях во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. русские врачи К. К. Рейер, С. Т. Коломнин, Н. В. Склифосовский и др. К. К. Рейер соединил листеровский метод с элементами хирургической доработки огнестрельной раны и первичным закрытием ее швом. Как известно, листеровский метод в его чистом виде отодвигал вопрос о первичном шве на задний план.

Во второй половине XVIII века на основе успехов бактериологии создается учение об асептике. Это учение, а также сложность листеровского метода и трудность применения его в полевых условиях, особенно же замечательные исследования нашего соотечественника М. Я. Преображенского о физических свойствах перевязочного материала, теоретически обосновавшие возможность лечения инфицированных ран повязками, привели Бергмана к утверждению, что для лечения огнестрельной раны достаточно одной асептической окклюзионной повязки. При этом Бергман исходил из положения, что огнестрельная рана первично не инфицирована.

Значение антисептических средств при лечении огнестрельных ран отрицал также Лангенбух (Langenbuch), но он отрицал и окклюзпонную асептическую повязку Бергмана. Единственно возможной формой асептики Лангенбух считал немедленное закрытие раны швом без предварительного иссечения краев и туалета кожи. Так же, как и Бергман, Лангенбух считал большинство огнестрельных ран первично неинфицированными, а осложнения ран связывал с развитием вторичной инфекции, которой, по его мнению, способствовала окклюзионная повязка вследствие трения о рану. Поэтому единственным средством против вторичной инфекции мог быть только шов. Положения Лангенбуха были встречены острой критикой и отвергнуты. Однако заслуга его перед военно-полевой хирургией состоит в том, что он утвердил до него еще не признанный факт: несмотря на инфекцию, присущую огнестрельным ранам, можно получить первичное заживление за счет биологических процессов в тканях и органах. Этот факт получил признание только в конце первой мировой войны.

Скептическое отношение к возможности уничтожения бактерий в ранах химическим путем привело Фридриха (Fridrich) в конце XIX века к мысли удалять их механически — путем иссечения раны на глубину нескольких миллиметров в первые 5—6 часов после нанесения повреждения с последующим глухим швом раны. При более позднем иссечении рана должна быть оставлена открытой. Необходимо при этом подчеркнуть, что Фридрих рекомендовал применять свой метод только в отношении свежих малых ран и применял его исключительно в мирной практике.

В полевой обстановке работы Фридриха не нашли сторонников и не поколебали учения Бергмана об окклюзионной асептической повязке. В последовавших вскоре русско-японской (1904—1905) и балканской войнах (1912) безраздельно применялся принцип Бергмана. Сам Фридрих, хотя и был участником балканской войны, не применял своего метода при лечении раненых. Однако надо отметить, что русские врачи (Ц. Мантейфель, О. М. Холбек) уже во время русско-японской войны применили первичное иссечение и первичный шов при ранениях черепа.

С самого начала первой мировой войны 1914—1918 гг. бергмановская система лечения огнестрельных ран асептической окклюзионной повязкой потерпела полный крах и, что самое интересное, почти одновременно во всех воевавших армиях. Чем же объяснить такое явление. Ответ на это дала сама война. В 1914 г. обнаружилось незнание врачами современного оружия и его баллистических свойств. Основываясь на статистике прежних войн и главным образом ближайших, когда пулевые ранения во много раз преобладали над осколочными, врачи считали, что «гуманная», «асептическая» пуля и в последующем останется главным ранящим снарядом.

Массовое применение артиллерийского огня и новых средств поражения определило характер ранений и исключительную наклонность последних к осложнениям вследствие тяжелых повреждений тканей и внесения в рану земли, кусков дерева, одежды, обуви и других загрязненных предметов. В то же время резко возросло количество слепых ранений. Все это показало врачам, что каждое осколочное ранение загрязнено и что в таких случаях для развития инфекции в тканях всегда имеются благоприятные условия.

Представление о первичной асептичности огнестрельной раны оказалось, таким образом, несостоятельным. Новые условия войны вынудили наиболее передовых врачей отказаться от асептической окклюзионной повязки и перейти для предупреждения инфекции и борьбы с ней к активному лечению, причем в возможно более ранние сроки после ранения. Эта активность вначале выразилась в том, что стали широко прибегать к механической очистке ран, вскрытию карманов и гематом, тампонированию и дренажу. Добавлением к этим мероприятиям, признанным недостаточными, явилось вновь возрожденное применение различных антисептических средств в виде орошений (метод Пирогова-Карреля) и влажных повязок. В то же время сторонники асептики обратили свое внимание на сохранение естественных защитных сил организма, главным образом фагоцитоза, и широко применяли гипертонические растворы поваренной соли и других хлористых солей при широко раскрытой ране. Но все эти мероприятия также оказались мало эффективными, хотя прошение ран антисептическими растворами по методу Пирогова-Карреля в благоприятной обстановке (в позиционных боях) и давало хорошие результаты.

В этих условиях клиническая мысль возвращается к необходимости иссечения раны и удаления инородных тел при слепых ранениях, т. е. к методу Фридриха. Но на этом пути, однако, сразу же встали препятствия. Как уже указывалось, Фридрих рекомендовал иссекать только малые поверхностные раны. А как быть с большими ранами, при длинных в извилистых раневых каналах, при слепых ранениях и при ранениях поблизости от сосудисто-нервных пучков. Кроме того, выяснилось, что и сроки развития инфекции, и длительность инкубационного периода весьма различны по сравнению с тем, что указал Фридрих. Эти трудности были преодолены видоизменением метода в связи с тем, что иссечение раны стали рассматривать не как «свершенное освобождение раны от бактерий, а только как предохранение ее от развития инфекции. А для этого достаточно было устранить из раны субстрат, способствующий размножению микробов, т. е. все некротические ткани и сгустки крови, а вместе с ними и большую часть попавших в рану бактерий. Все эти меры должны быть приняты в определенное время, пока бактерии находятся в мертвых тканях (6—8—14 часов). После иссечения рекомендовалось применение дезинфицирующих средств и дренажей (жидкость Дакена, карболовая кислота, бриллиантовая зелень, перекись водорода, камфора, метилвиолет, вуцин, флавин, риванол и др.).

Надо, однако, отметить, что новые взгляды на лечение огнестрельных ран встречали препятствия со стороны официальных представителей медицинского руководства. Так, например, главный хирург француз-ской армии Делорм (Delorm) вначале запретил хирургам производить первичную обработку ран и настойчиво рекомендовал применение окклюзионной повязки. То же наблюдалось и в других иностранных армиях. Руководство медицинской службы русской армии проявило мало внимания к этому важному вопросу.

Суровая военная действительность брала свое, и официальные руководители на втором году войны вынуждены были признать новые взгляды. Однако отданные на этот счет приказы не смогли уже должным образом повлиять на изменение хирургической тактики массы практических врачей (часто не хирургов) и внесли, пожалуй, еще больший разброд в дело лечения огнестрельных ран. Передовые военные врачи во всех армиях, видя хорошие результаты от новых способов лечения, настойчиво продолжали искания и подошли к идее первичной хирургической обработки и первичного шва. Годье (Gaudier) и Леметр (Lemaitre) во Франции начали пользоваться при всех видах ранений мягких тканей после тщательного иссечения, остановки кровотечения и дезинфекции раны первичным швом, иногда с применением дренажей. Последнее особенно широко рекомендовалось английскими и американскими авторами. При невозможности закрыть дефект кожи швом смело практиковалась пластика свободными лоскутами или лоскутами на ножке.
Но так же, как перед началом первой мировой войны, руководители медицинских служб не учли изменений, происшедших в вооружении войск; во время войны они не учли изменчивости фронтовой обстановки. Это обстоятельство, как оказалось, делало непрочным всякое стремление выработать универсальную концепцию лечения огнестрельных ран. Поэтому в некоторые периоды войны приходилось вообще отказываться не только от первичного шва, но и от первичной хирургической обработки, а центр тяжести переносить на химическую антисептику (так было в последний период войны 1914-—1918 гг. во Франции). Наложение первичного шва после иссечения раны требовало соответствующих хороших условий— обеспечения строгой асептики, выполнения операции опытным хирургом, своевременной доставки и малого наплыва раненых. При отсутствии этих условий первичный шов давал неблагоприятные результаты.

В русской армии во время первой мировой войны против наложения первичного шва на огнестрельную рану категорически возражал В. А. Оппель, называя эту операцию преступлением. Но в то же время В. А. Оппель был убежденным сторонником и страстным пропагандистом активного хирургического лечения огнестрельной раны, т. е. первичной хирургической обработки раны с широким разрезом ее, что и заставило его пересмотреть существующую в русской армии организацию лечения раненых и создать учение об этапном лечении, которое получило полное развитие и завершение во время Великой Отечественной войны.

Подводя итоги лечения ран в первую мировую войну, можно сказать, что к концу войны большинство хирургов пришло к заключению о необходимости активной хирургической обработки ран, а центр тяжести был перенесен на предупредительную обработку — на обезврежение попавших при ранении микробов, что достигалось любыми средствами — химическими антисептическими веществами, физической антисептикой, первичной эксцизией и широким раскрытием раны.

Однако предложение завершить первичную хирургическую обработку наложением первичного шва не было принято большинством хирургов. Рувиллуа полагал, что иссечение раны с отсроченным или вторичным швом явится в будущем наиболее признанным методом.

После окончания войны 1914—1918 гг. в мирной практике стал широко научаться клинически и экспериментально (С. С. Гирголав, И. Г. Руфанов ж др.) опыт, накопленный при лечении ран в военное время, что способствовало лучшему пониманию происходящих процессов и применению более рациональных методов лечения. «Нужно управлять физиологическими и биологическими явлениями в ране, а чтобы ими управлять, надо их познать»,— писал Н. Н. Бурденко. Широкое распространение получило применение первичного шва при травмах мирного времени (В. В. Гориневская). Однако это имело и свое отрицательное действие. Молодым хирургам, не имевшим опыта в лечении огнестрельных ранений в первую мировую войну и воспринявшим первичную эксцизию и первичный шов как догму, вне зависимости от обстановки и условий, пришлось в последующих боевых операциях пережить много горьких разочарований.

Последующие наблюдения показали, что в результате применения первичного шва при огнестрельных ранениях осталось в тени предложение тщательно и радикально иссекать травмированные и нежизнеспособные ткани в целях профилактики раневой инфекции. Увлечение хирургов первичным швом и благоприятными результатами, полученными после его применения в мирное время, повело также к тому, что перед второй мировой войной забыли о вторичных швах, применение которых потребовало во время Великой Отечественной войны особого внимания руководящих хирургов.
Предложенные перед войной в результате экспериментального изучения раневого процесса новые биологические, антисептические и бактериостатические средства для лечения ран сыграли в Великую Отечественную войну значительную роль, увеличивая эффективность хирургических мероприятий.